Далёкое – близкое. СТАРЫЙ КОМБАЙН ИЗ ДЖИГИТА

 Эту статью я начала писать, потому что слушаю радио, где всё спорят, как политики, так и простые люди, о начале войны: мол, кто бы прав, а кто виноват? Это, наверное, потому, что в этом году, как раз в эти дни, исполняется семьдесят лет с начала войны.
А я, всё вспоминая, хочу написать о своём, что помню. Вот передо мной стоит фотография нашего большого рода Хабаровых. Вот на эти молодые девичьи плечи легла вся тяжесть тех сороковых, да и пятидесятых годов.
Приехали мы сюда в конце 1939 года с дельты Волги близ Каспия. Все мы там родились. Так получилось, что нас сюда привезла мама, папа был в море. А в это время в нашем селе Зюзино проходила вербовка на Дальний Восток, так тогда говорили. А наши рыбаки на всё лето уходили в море и приезжали только в отпуск. И вот папа приехал, а мама уже завербовалась и его записала, сама решила за всех.

Прошли годы, мы её спросили, что её так заставило поступить. Она сказала, что «надоело косить камыш» (мы там им топили печи).
Я вот сейчас пишу, а сама думаю: а откуда она могла знать, что здесь растут деревья? Ведь это так далеко от нас. А мама была совсем неграмотная, не знала ни одной буквы, даже расписаться не умела. Росли они с сестрой сиротами, у них рано умерла мама. Моей маме тогда было пять лет, а Марусе, её сестре, три года. Их взяли к себе богатые родственники в Астрахань, но образования им не дали.
Вот так сразу повернулась наша судьба, вот так и поехали. Папа долго скучал по родине, а как услышит песню «Ох, ты степь широкая, раздольная, ох, ты Волга-Волга вольная», даже украдкой плакал. Из нашего села тогда много семей уехало. Только в Джигите четырнадцать, другие остались ещё в Козьмино, а третьи проехали дальше на север, до Адими. Тогда оставшиеся в Зюзино про нас говорили: «Поехали за большими пятаками».
Когда нас на большом колёсном пароходе, как из фильма «Волга, Волга», привезли в Астрахань, мы в первый раз увидели трамвай. И мы, дети, клали пятак на рельсы под колёса трамвая, а когда он проезжал, мы, взяв расплющенную монету, спрашивали: «Вот такие там пятаки?» А когда нас всех повели в большой клуб (какое кино там показывали, не помню), и на экране появился поезд, как бы ехавший на нас, то многие дети и взрослые, напугавшись, попрятались под кресла.
Но это только предисловие. Когда мы приехали сюда, папа сразу стал ходить в море на кавасаки, старшая сестра Шура – на поля. Нас всех сразу записали в колхоз. А когда начиналась путина, её посылали на ставные невода со стариками, потому что вскоре началась война, и парней забрали на фронт. Мужчин не хватало, ставные невода стояли на Александро и под маяком «Егоров мыс». Выезжали на кунгасе, ловили красную рыбу. Недалеко, где были невода, под маяком стоял дощатый амбар для сетей и неводов, и висел на дверях огромный амбарный замок. Этого было достаточно. А сейчас бы отодрали доски и всё утащили бы. Место это называли «рыбалка», а не так, как сейчас всё придумывают.
Тося тоже стала работать на полях. В школу не пошла. Когда флот ловил рыбу рядом, то есть здесь, у берега, то женщины отцепляли рыбу. А иногда и ночью приходилось: если много было рыбы, посылали девчат. Пристань была крытая и подвешивали фонари. Приёмщики также ночью принимали рыбу. Засольные цеха были от Пластуна. А когда рыба стала уходить дальше, то девчата вместе с рыбаками тоже уезжали на север аж до Ванино (Совгавань) отцеплять сельдь-иваси. Жили они в палатках на берегу моря и в холод, и в жару. Известно, какая тогда была одежда. А питание – рыба, картошку давал колхоз. Вот тогда на полях оставались только женщины да несколько стариков и детей.
Тосю и Зину Козлову, и с ними парня Гену Гоголева посылали в дальнюю тайгу под Синанчу. Зимой жили в землянке, жгли сучья, холодные и голодные. У Тоси была коса, как говорили, в руку. Где они там мылись, какое было мыло, где его было взять? Привезла она оттуда столько насекомых, что мама поставила ведро с водой и постелила газету. Чесала гребешком и сыпала в воду – жалко было обрезать косу, у неё были такие красивые волосы.
Вот теперь смотрю на своих родных сестёр, на их прекрасные, ненакрашенные лица, где я стою третья с косичками. Мама говорила, что волос у нас с Шуркой «щипленый», то есть как ощипанный. А вот у Тоси мамин чёрный роскошный волос был до самой старости.
Однако и этот «щипленый» стричь мне мама не разрешала. Но однажды сказала: «Как хочешь». Я уже подросла и с радости выскочила на крыльцо (жили мы в бараке). Вижу, идёт Борис Кириллов, будущий легендарный председатель «Огней», а тогда он ещё не был Евдокимовичем. Я ему говорю: «Боря, отрежь мне косички». Он зашёл, я дала ему ножницы, и он мне обрезал. Я, видимо, сильно наклонила голову назад, а когда села прямо, то оказалось, что волос у меня остался только на макушке. Я в слёзы, а всем смешно. Как же я пойду в клуб? Но тогда была мода подвязывать волосы косынками. Вот так я и ходила, пока не отросли волосы.
 А стою я на снимке в чужом платье (моей подруги Иры, сестры Бориса). А возле папы стоит наш братик Коля. Он тоже прошёл огромную школу жизни. Начал совсем мальчишкой, учеником бондаря. Летом мотался по экспедициям – Магадан, Курилы, Сахалин, а зимой готовили клёпку в дальней тайге под Синанчой.
Он уже был женат, и однажды (это было под Новый 1954 год) его жена Нина позвала меня к себе ночевать. Сказала, что что-то тревожно себя чувствует. С самого утра шёл густой снег, ветра почти не было, а Коля в тайге.
А Николая с другом, тоже Николаем по фамилии Чулак, отпустили на Новый год, и они тогда вдвоём вышли домой. Дорог тогда не было, была только тропа. И вот, как потом Коля рассказал, шли они по тропе почти по пояс в снегу, меняя друг друга, протаптывая тропу. Коля Чулак до того обессилел, что его почти пришлось тащить на себе, наш был покрепче. И вот уже за полночь залаяла во дворе овчарка, и раздался стук в дверь. Когда мы открыли, через порог ввалился ком снега, ноги остались в коридоре, мы его еле втащили. Как они дошли, одному богу известно. Потом Коля сказал, что они даже перестали соображать, куда шли. Коля был весельчак, юморист, играл на гитаре, хорошо пел, был всегда душой компании. Он и сейчас нет-нет, да и тряхнёт стариной.
На руках мамы сидит дочь Шуры Аля Шапинская. Мужа Шуры взяли на фронт, как только началась война. А потом пришло извещение, что он пропал без вести.
Несмотря на все трудности, как бы мы ни уставали, вечером все собирались в клуб. А дорога в клуб шла мимо наших бараков, и подружки, да и ребята как бы по привычке заходили к нам. У нас было большое старинное зеркало, украшенное деревянной резьбой. Оно и сейчас висит у Николая. Не представляю, как его мама смогла сохранить, ведь столько раз перегружали. Наверное, укладывали в старинный сундук, он был большой, обит тонким красочным железом. Вот девчонки, перед тем как идти в клуб, по очереди вертелись перед этим зеркалом, толкаясь и смеясь, а парни ждали.
Особенно я запомнила Сашу Козлова. А ещё Ивана Баева. Он почему-то всегда, в любую погоду, носил на ботинках галоши. А девчонки, смеясь между собой, говорили: «У него, наверное, ботинки без подошв». А ведь и такое могло быть. Вот как-то Тося собралась в клуб. А у неё парусиновые полуботинки, один сбоку протёрся. И она, заложив внутрь газету, смешала с чем-то сажу из печки, начистила полуботинки и пошла в клуб. Вот так, забыв про усталость, ведь пешком на работу только в одну сторону четыре километра, да ещё там наработаются, и всё со смехом, шутками, как мама говорила «вывалились», шли в клуб, то на репетицию, то на танцы. Мама сама была общительная и никогда не говорила, что надоели наши гости. Ведь в бараке была одна комната, клуб был старенький, барачного типа. А сколько было молодёжи, особенно до войны, когда мы приехали. Нас ходило на поля двадцать две девчонки, да ещё старшие уезжали в экспедицию.
Дорога до полей сначала шла лесом, потом справа начинались цветущие поля, а слева была река Красный залив. Там, в конце леса стояла чёрная берёза, ровно на половине пути, это был наш привал. Здесь мы купались после работы, потом бежали домой, забыв про жару и усталость. А вечером – в клуб, все мы всегда участвовали в самодеятельности.
Тося пела в хоре, я участвовала в спектаклях, а Шура была всегда душой коллектива, играла на балалайке, на мандолине, пела, аккомпанируя себе на гитаре. Когда объявляли концерт, то многие говорили: пойдём в клуб, Шурка Хабарова будет петь. Особенно мне помнится 1943 год. Тогда утонул Иван Колбасин, оставив пятерых детей. И когда наша Шура пела песню: «В далёкой стране, на морском берегу рыбак с молодой жил женою. По выезду в море на промысел свой, погиб он однажды весною», – то весь зал рыдал. Тем более что ещё и война была.
Вот так жил наш когда-то прекрасный посёлок, со своими радостями и бедами. После войны папу и Шуру с Тосей наградили медалями. С одной стороны медали был изображён Сталин, а с другой надпись: «За Победу над Германией. 1941-1945 год».
Первые годы, когда закрылся наш посёлок, наш Джигит, мы с Тосей часто ходили туда, там похоронен наш папа. И сейчас я бываю там иногда, если меня возьмут с собой подружки моей дочери, они туда ездят каждый год. Это дети Егора Медведева и Коли Беляева.
 Всё вспоминается, как будто было вчера. А ещё там долгие годы стоял комбайн – там, где когда-то была кузня. На нём работал Костя Чурбатов. Комбайн был цел, как бы в рабочем состоянии. От села уже ничего не оставалось, а комбайн помогал всё про себя восстановить, сориентироваться. Но в прошлом году кому-то приспичило его разобрать и сдать на металлолом – и как будто совсем исчезло село. Но мы успели побывать там прямо накануне, как чувствовали, и успели чуть раньше около него сфотографироваться, и осталась память.
А прошлой осенью приехал из Владивостока сын Кости Виктор, и как он мне сказал, купил специально фотоаппарат, чтобы сфотографировать комбайн отца, а его уже нет. Хотел показать детям и внукам. Я ему дала своё фото, и он переснял хоть что-то. Это же надо, стоял комбайн с 60-х годов, и вдруг у кого-то зачесались руки его уничтожить. А мы потеряли как бы что-то родное.
В прошлом году, как всегда, в августе приехала Надя Медведева из Кавалерово, и они собрались в Джигит. А на другой день мой сын Володя тоже согласился меня отвезти, и мы там ночевали. Он мне поставил палатку, у девчонок уже стояла. А сын переехал ночевать на косу в машине. А на второй день мы собрались с ним домой, сфотографировались на память, как раз был закат над Курмой.
Пока мы собрались, уже стало темнеть. Чуть проехали, уже темно, поехали с фарами. Теперь на косе каждый год как цыганский табор, полно народа из Хабаровска, Лесозаводска и других городов. Ставят палатки, приезжают с детьми, семьями, купаются, кто в речке, кто на море, ведь такие красивые места у нас.
Лидия АФОНИНА
Фото из семейного альбома